«Человеку с шоковой травмой нужно время: боль, которую он испытал, пережитое унижение оставляют о себе память в теле», — говорит ведущий тренер Московского гештальт-института, психотерапевт Игорь Михеев.
«Человеку с шоковой травмой нужно время: боль, которую он испытал, пережитое унижение оставляют о себе память в теле», — говорит ведущий тренер Московского гештальт-института, психотерапевт Игорь Михеев.
О том, как помочь людям, пережившим насилие во время акций протеста и после них, dev.by поговорил со специалистом, который как психолог более 23 лет работал с военными, сталкивался с воинами, которые прошли через Афганистан, участвовал в создании кафедры психологии в Гродненском государственном медицинском университете, а также помогал в организации групп психологической самопомощи.
Что вы можете сказать о психологическом состоянии людей, которые столкнулись с насилием во время акций протеста и после них?
— Оно сложное. Я видел, как люди выходят из ЦИП на Окрестина: многие не понимают, что произошло. Их выпустили — да, но головой они ещё там, в той травмирующей среде. Им нужно вернуться сначала сюда в этот мир, осознать, что они ушли оттуда, из застенков — не только телом, но и эмоционально. Это гораздо труднее.
Волонтёры говорят, что люди дезориентированы, шарахаются от них, некоторые отказываются от воды и помощи.
Ну конечно! Человеку с шоковой травмой нужно время, чтобы выйти из этого состояния — он не каждому может поверить. Боль, которую они испытали, пережитое унижение оставляют о себе память в теле — оно как бы замерзает. Этот лёд не тает сразу, а бывает, что не тает и до конца — он не даёт человеку жить полноценно, общаться.
Очень важно, чтобы этих ребят встретили теплом, любовью. Нельзя, чтобы у них возникло впечатление, что страдания, которые они перенесли, были напрасны. Самое страшное — если от них отвернутся близкие.
Как именно должны действовать родные и близкие?
Любящая семья может оказать человеку помощь, которая снизит риск развития посттравматического стрессового расстройства, уже в первые часы — укрыть, одеть, обнять его, дать питьё, накормить, окружить любовью.
Если человек напряжён, погружён в себя, стоит взять его за руку, беседовать с ним без надрыва, негромко. Если человек возбуждён, не может усидеть на месте, всё время двигается — походить с ним, предложить покричать, стукнуть кулаком по столу, что-то пнуть. А если человек обессилен, говорит еле слышно и сидит или лежит с закрытыми глазами, дать ему побыть в тишине и покое. Но быть рядом — не оставлять его в одиночестве, потому что травмирующий опыт закрепляется в том числе одиночеством, а поддержка даёт возможность расслабиться и вернуть себе контакт с чувствами.
Обязательно поддерживать с человеком, пережившим насилие, ненавязчивый тактильный контакт, но проявлять терпение и внимательность — по чуть-чуть приближаться к нему, буквально по миллиметру, не вторгаться сразу в его пространство. И внимательно смотреть, готов ли он подпустить вас к себе.
Со временем человек будет готов поговорить о том, что случилось. И возможно не один раз родным придётся выслушать его. Нужно помогать ему во время этого разговора, выражать поддержку, но без фальши, без закатывания глаз: мол, мы тут все прыгаем вокруг тебя, но вообще-то уже устали. Человек почувствует фальшь и закроется, уйдёт в себя — и будет ещё хуже.
У нас, к сожалению, принято считать, что водка лучший психотерапевт — родные, вместо того, чтобы обнять и выслушать, предлагают «накатить» и забыться. Так делать не стоит. Это очень опасно.
Почему?
Алкоголь не поможет, а только усугубит ситуацию. Он ведь влияет на кору головного мозга, на час-другой отупляет человека, а сама травма заседает в более глубоких структурах нервной системы — она остаётся в каждой точке на теле, по которой наносили удары. Образуется воронка травмы, которая затягивает человека.
Как долго человек нуждается в особом внимании со стороны близких?
Нет общих законов: каждый по-своему воспринимает полученную травму — она ложится на какой-то более ранний опыт, а ещё на способность этого человека выдерживать стресс, на его умение находить смысл в том, что, казалось бы, этого смысла не имеет.
Один через неделю придёт в себя, другой потухнет, потеряет блеск в глазах, начнёт корить себя за то, что сделал или не сделал, сказал или промолчал; а третий будет убеждать всех, что у него всё хорошо — но спустя какое-то время у него проявится посттравматическое стрессовое расстройство.
Близким людей, переживших насилие, нужно включить чуткость на максимум, и дарить им всю свою любовь — абсолютную, безусловную.
Не за что-то, а просто потому они наши: в нашей семье, в нашей команде, наши настолько, что мы принимаем их с любыми недостатками, со всеми скелетами в шкафу. Такая любовь — самое лучшее лекарство от травм.
Параллельно человеку нужна личная терапия и реабилитация в группах самопомощи. Я был бы вам благодарен, если бы вы написали, что необходимо создавать такие группы для тех, кто получил шоковые травмы во время бесчинств ОМОН.
С этими людьми должны работать опытные психологи, а потом в какой-то момент выйти — оставить их, чтобы ребята работали друг с другом сами, рассказывали о своих травмах. Общность боли поможет им раскрыться больше и лучше, чем в беседе со специалистом-психологом — никто не поймёт их так, как они сами.
Если психологи в какой-то момент устранятся от групп, смогут ли они работать сами?
Да. Я принимал в своё время участие в создании таких групп: они прекрасно работают сами. Ребята очень быстро учатся — и делают то же, что и психологи.
Я знаю людей, которые по 20 лет ходят на групповую терапию — это помогает им жить нормально, справляться с трудностями. В США такие группы создавались после войны во Вьетнаме, в Ираке, чтобы солдаты, вернувшиеся с войны, могли адаптироваться к мирной жизни — и, как показывает опыт, были очень успешны.
Вы говорите о группах для солдат, прошедших Вьетнам, Ирак, можно ли говорить о том, что ребята, пострадавшие в акциях протеста и после них, чувствуют себя так же как те, что вернулись с войны?
Психологически — да, потому что их жизнь находилась под угрозой, они рисковали ею.
Я видел, как мальчишка кричал омоновцам: «Мне 15 лет, не бейте!» — а они и не думали останавливаться. Вы представляете, перед каким страшным выбором в тот момент стоял ребёнок — подготовиться к смерти или нет. Он получил мощную шоковую травму, которая может перерасти в посттравматическое стрессовое расстройство, может изуродовать ему судьбу.
В беседе до нашего интервью вы отметили, что «самый лучший вариант — если травма проживается в течение месяца».
Да, нельзя давать большой срок для мнимого проживания травмы, важно разрешить ситуацию в короткое время — в течение нескольких недель, потому что потом сложнее с ней работать.
Нередко люди, получившие мощную шоковую травму, говорят: «А у меня ничего не болит, всё хорошо!» — и у них действительно душа не болит, потому что они потеряли чувствительность.
Но в таком случае всё равно нужно говорить им: «Да, я верю, что у тебя всё в порядке, но дай, я тебя обниму». Они должны почувствовать другое тело, поверить, что о них заботятся, чтобы выйти из той травмирующей ситуации.
«Всё что нас не убивает, делает нас сильнее», — сейчас цитируют некоторые Ницше.
Удар дубинкой никого сильнее не делает, он лишает здоровья — и от этого человек становится только слабее. Но реакция на этот удар может быть разной: кто-то сумеет справиться с ситуацией, найти в этом что-то для себя, некий смысл — «я не просто вышел на мирный протест, я вышел за правду, потому что я хочу жить в свободной стране, хочу работать и жить достойно», а кто-то не сможет. Последним нужна будет помощь.
Люди, которые выходят из мест содержания, рассказывают ужасные вещи. Но мы видим, что кому-то досталось больше других.
Да, есть целая система: как каких-то людей специально выбирают из толпы, помечают, давят, «опускают».
Чего точно надо бояться во время мирного протеста — состояния эйфории. У тех, кто спокоен и оценивает ситуацию, есть варианты, как поступить. В обратном случае — человек становится очень уязвимым.
На улице, во время столкновения — да, а в местах задержания?
В местах задержаний ломают профессионалы, как у Высоцкого: «Такие злые бесы — чуть друг друга не едят». И это другая ситуация: это не бой, это концлагерь. Там другие правила.
И здесь я хотел бы сказать, что в таких условиях главное для человека — сохранить смысл. Потому что как только ты потеряешь его, тебя сломают: будет уже трудно выдержать всё остальное.
В чём черпать смысл? Его же нужно как-то поддерживать.
В вере: в то, что тебя любят и ждут, что в этот мир ты пришёл не просто так — у тебя есть предназначение. Если всё это в тебе остаётся, тебе легче преодолеть страх и как-то приспособиться к жуткому быту в заключении.
Контакты специалистов объединены в общую базу «Психологическая помощь пострадавшим от насилия в Беларуси 2020». Обратиться можно через чат-бот в Telegram @psiholog2020bot или через звонок горячую линию: +375-25-612-52-40.
А также:
Релоцировались? Теперь вы можете комментировать без верификации аккаунта.