Алесь Ярошевич 15 января 2026, 08:00

«Надеюсь, мы последнее поколение битых детей». Айтишники рассказали, как на них повлиял ремень (непростое чтиво)

Четыре истории про насилие в детстве.

По данным инициативы End Corporal Punishment, связанной с ВОЗ, телесные наказания — это самая распространённая форма насилия над детьми в мире. Иногда даже люди, которые однозначно осуждают насилие как таковое, допускают, что ребёнка можно «шлёпнуть» в качестве наказания за какой-то проступок или «в профилактических целях».

К началу 2026 году полный запрет на телесные наказания детей действует лишь в 70 государствах из примерно 200. Среди наших соседей в 1998 году бить детей на законодательном уровне запретила Латвия, в 2004 — Украина, в 2010 — Польша, а в 2017 — Литва. Сейчас в списке государств, в которых запрещены любые телесные наказания детей, есть не только Швеция, Норвегия, Германия или Исландия, но и Замбия, Южный Судан, Кения, Конго и Лаос — страны, которые традиционно относят к «третьему миру». А вот Беларуси всё ещё нет (как, впрочем, нет и США, Австралии, Канады или Италии).

Почему многие родители продолжают бить своих детей даже в XXI веке? И как это сказывается на самих детях? Мы попросили рассказать об этом наших читателей, которые подвергались насилию со стороны собственных пап и мам.

«Мама дала мне нож для резки хлеба — большой, с зазубринами — и сказала резать свою руку»

Первое воспоминание Максима* о физическом насилии со стороны мамы относится к начальным классам (до этого он помнит только эмоциональное):

— Мама делала со мной уроки, и там была такая задача: нужно было указать щенку самый короткий путь до дома. Вариантов было три. В первый раз я указал на зигзагообразную линию. Прямая казалась моему детскому мозгу слишком простым вариантом, в тот момент я, скорее, пытался угадать, какой ответ устроит маму. После неверного ответа я получил подзатыльник. Вторым названным мной вариантом была волнистая линия — за это последовал второй подзатыльник.

Позже были очень редкие эпизоды, когда мама била меня ремнём или скакалкой — нечасто, не всегда сильно и больно, но это сопровождалось психологическим насилием. Например, меня убеждали, что не нужно прикрываться, когда тебя бьют, что я должен стоически терпеть наказание, раз «провинился».

Брата били чаще. Он был менее послушным и более своевольным, а следовательно — менее удобным. Хотя били не меня, на меня это всё равно производило сильное впечатление. Я получал очень чёткий сигнал: будешь плохим и непослушным — с тобой будет так же.

Есть эпизод, который особенно мне запомнился. В подростковом возрасте я начал воровать деньги. Я не отдавал в школе деньги за питание в столовой при том, что школа не позволяла отказаться от этой услуги, и всё быстро вскрывалось. К тому моменту доверительных отношений с родителями у меня не было, оставался только страх быть отвергнутым, если станешь «неудобным» или «позорным». Деньги я тратил на компьютерные клубы, и это увлечение казалось мне постыдным, чем-то, в чём невозможно признаться.

После одного из таких случаев мама сказала мне: «Знаешь, что ворам раньше отрубали руки?» Затем она дала мне нож для резки хлеба — большой, с зазубринами — и сказала резать свою руку. Я повиновался и начал пилить себе левую руку. Мама остановила меня, но шрам можно увидеть до сих пор. Глядя на него, я думаю не о том, как плохо я поступал, а о том, как же нужно не испытывать эмпатии к собственному ребёнку, чтобы так поступать.

Отец реже проявлял насилие. Чаще всего это происходило, когда он был пьян. Один из эпизодов я помню фрагментарно: не помню, с чего началось, но в какой-то момент я начал обзывать его алкашом и бомжом. Он взбесился, начал меня бить, а затем затащил в ванну и, по моим ощущениям, начал топить, периодически спрашивая, остыл ли я. В какой-то момент моя воля к сопротивлению была подавлена, и я сдался — начал говорить, что был не прав, что люблю его и так далее. Затем произошёл самый мерзкий эпизод: он раздел меня и дал щелбан по моим гениталиям, при этом шутя о том, какой у меня «смешной пенис».

С трезвым отцом я могу вспомнить только один эпизод насилия. Я сидел за столом и пытался понять, как рисовать скрипичный ключ. Отец подошёл, спросил, что я рисую. Я честно ответил, после чего был обвинён во лжи и получил подзатыльник. Только спустя несколько лет я понял, что рисунок мог напоминать пенисы — в тот момент я даже не знал, за что получил удар.

Почему мои родители так поступали? Если говорить о самых ярких эпизодах, то мама, на мой взгляд, поступала так из-за неспособности справляться с общественным порицанием. В какой-то момент она испытывала стыд и вину, и ей становилось настолько плохо, что нужно было найти источник этого стыда и отомстить ему. Чтобы разобраться в ситуации и взять на себя ответственность, нужно быть по-настоящему взрослым.

Мне кажется, что мама не испытывает ко мне безусловной любви, которую обычно ожидают от матери. Общественное мнение для неё оказывалась важнее собственных детей. Мы с братом воспринимаемся, скорее, как проект, в который она вложила много ресурсов. И любит она нас не как личностей, а как результат своей работы.

С отцом другая ситуация. У него не было здорового примера воспитания: он вырос в детском доме при живых родителях. Моя авторитарная мама часто подавляла его, и он мог быть хоть немного собой только в нетрезвом состоянии, при этом оставаясь наполненным обидами.

После того, как я вырос, я пробовал вести с мамой диалог о том, что происходило в детстве. Но сталкивался с обвинениями, обесцениванием моих чувств и ясным посылом, что «нечего ворошить прошлое» и его нужно оставить в покое. С папой такие диалоги были более успешными: он признавал, что был не прав, и говорил, что ему жаль, что это происходило.

Как последствия родительского насилия сказались на моей жизни? Долгое время мне было стыдно рассказывать о происходящем в семье. Я до сих пор настороже в отношениях с людьми и плохо умею доверять. Когда взрослый, который должен тебя защищать, проявляет насилие, о каком доверии к миру может идти речь? Приходится постоянно считывать сигналы, откуда и за что может прилететь. У меня сформировалась чрезмерная строгость к себе: нужно быть лучшим, стремиться к идеалу, чтобы порадовать маму и заслужить её любовь, ни в коем случае не расстроить и не разочаровать её.

Сейчас пришло смирение и понимание, что дело было не во мне и что истинной материнской любви я не добьюсь и не заслужу. Остался дискомфорт от нахождения рядом с родителями: я ловлю себя на мысли, что невольно подбираю слова, чтобы у мамы сложилось лучшее впечатление обо мне и моём окружении.

У меня есть маленькая дочь, и насильственные методы воспитания я категорически не допускаю. Я не хочу, чтобы она росла с ощущением, что на самых близких людей нельзя положиться и с постоянным страхом быть непринятой, если она станет неудобной. Для меня ответ на вопрос «почему нельзя бить детей» так же очевиден, как и на вопрос «почему нельзя бить стариков».

Я захотел поделиться своими мыслями и воспоминаниями по этому поводу потому что наша семья была внешне благополучна. У нас всегда были еда, опрятная одежда, чистый дом. Я бы даже сказал, что это был показательно чистый дом. И вот порой за стенами таких домов родители часто забывают о других вещах. И там творятся мерзкие вещи, о которых окружающие не подозревают. Любите своих детей, несите ответственность за них.

«Во время пьяных дебошей отца мы с мамой уходили спать на полу на кухне»

В детстве маленькую Веру* и её маму бил отец:

— Отец сильно пил, сколько себя помню. Будучи человеком авторитарным, он предъявлял высокие требования ко всем членам семьи. Поводом для скандала и наказания могло стать что угодно: приготовленная еда, порядок в доме, оценки в школе. А в пьяном состоянии он был совершенно непредсказуем, избивал маму и меня.

Физические наказания для него были обычной практикой. Они сопровождались и психологическим насилием: обесцениванием, предсказанием будущего в качестве дворника или доярки, обещанием наказать, но позже (это было особой пыткой, потому что наказание могло наступить в любой рандомный момент: и через день, и через неделю, поэтому живешь как на иголках).

Мы жили в крошечной квартире. Помню, как во время пьяных дебошей отца мы с мамой уходили спать на полу на кухне. И как замирали каждый раз, когда отец вставал, чтобы сходить в туалет. Никогда не забуду этот животный ужас, от которого возникает желание исчезнуть.

К сожалению, мама меня не защищала. Во время наказаний она стояла рядом, плакала, заламывала руки, но не делала ничего. Я много раз просила её развестись, но она всегда отвечала, что ей некуда идти. А позже я осознала, что она и сама считает физические наказания приемлемым методом воспитания. От этого стало очень горько.

Во взрослом возрасте проговорить эту детскую боль с отцом мне так и не удалось. Да и кажется, это было бы бессмыссленно: он всё равно не признал бы своей вины.

Хотя я видела подобные семьи вокруг, мне всегда было очень стыдно рассказать кому-то о том, что со мной происходило. Только спустя какое-то время я поняла: то, что творил мой отец, никак не характеризовало меня как плохого человека. Это не моя вина, а его.

Он был очень жестоким человеком. И по отношению к людям, и к животным. У него самого было подобное детство, наверное, это повлияло. Иногда жертвы физических наказаний сами становятся сторонниками такого подхода к воспитанию. Ведь они же нормальными выросли. А нормальными ли на самом деле? Очень сомнительно.

Как всё это повлияло на меня? У тех событий огромный комплекс последствий, с которыми я сейчас разбираюсь и справляюсь с разной степенью успешности. Четыре года в терапии очень помогли их сгладить, но не убрать полностью. Маниакальная необходимость всё контролировать (потому что в детстве это было жизненно необходимо), сложность в разделении обязанностей и делегировании, сложность в принятии помощи и заботы. Синдром самозванца, потому что для отца я всегда была недостаточно хороша, несмотря на отличную учёбу в школе и университете, а сейчас высокооплачиваемую работу и прекрасные условия жизни, чудесную семью. А ещё необходимость быть для всех вокруг хорошей, иногда в ущерб себе.

Конечно, меня такое детство закалило: я знаю, что я со всем справлюсь, я очень эмпатична и легко читаю эмоции других людей, я трудолюбива и упряма в достижении своих целей. Но я с радостью поменяла бы всё это просто на то, чтобы не все мои детские воспоминания были окрашены в чёрный цвет. И чтобы родительский дом воспринимался, как место силы, где ты в безопасности и тебя любят.

Это то, что я пытаюсь дать сейчас своему ребенку: безусловную поддержку и любовь. Через неё я долюбливаю себя маленькую. Ни о каких физических наказаниях и речи быть не может. Бить людей нельзя. Точка. И я всегда стану на её защиту.

Хотела бы обратиться к тем, кто знает, что к какому-то ребёнку применяют физические наказания. Не молчите об этом, пытаясь сохранить видимую нормальность семьи. Ни о какой нормальной семье здесь нет и речи, насилие калечит ребёнка. Делайте всё, чтобы защитить детей от таких отношений. Потому что собрать себя потом по частям удаётся не всем.

«Ремень, крапива на природе, шнур от удлинителя — всё шло в ход»

Олег*, будучи ребёнком, тоже регулярно сталкивался с насилием со стороны своего отца:

— К сожалению, мне пришлось пройти через этот опыт. В детстве я не делал ничего ужасного — стёкла не бил, отцовскую «копейку» покататься не угонял, в детскую комнату милиции не попадал. Просто был активным ребёнком.

Тем не менее, отец установил в доме режим тотального послушания. Что странно, так как в его семье всё было достаточно либерально. Ремень, крапива на природе, шнур от удлинителя — всё шло в ход.

Это сильно на меня повлияло, внесло в мой характер немалый элемент тревожности. А ещё… Не могу назвать это садизмом, но у меня появилась привычка добиваться своего через давление и получать от этого процесса удовольствие. В детстве это проявлялось в виде драк с другими детьми. Во взрослом возрасте — токсичностью на работе.

Как только я смог это осознать и побороть, моя карьера пошла в гору. На данный момент я руковожу командой из десятка человек, и делаю это в очень либеральном стиле. Едва ли кто-то сейчас поверит, что мне пришлось пройти через такое в детстве.

К своим детям физические наказания применять не планирую: считаю это абсолютным табу. Это разрушает человеческое достоинство и создаёт деструктивные паттерны поведения с несогласными. А между родителями и детьми насилие вместо доверительных отношений устанавливает иерархические. Причем в самом примитивном виде, когда иерархия основана на физическом насилии.

Это может и проще для родителей в моменте. Но в долгосрочной перспективе не принесёт ничего, кроме ненависти. Я счастлив, что в современном мире такие методы воспитания стали неприемлемыми. Надеюсь, мы последнее поколение битых детей.

Я долго не мог простить отца. Практически не общался с ним около 15 лет. И даже после «осадочек остался». И вот стоило ли оно того?

«А тут 90-е годы XX века — и такая фигня»

А вот Сергея* в детстве била его мама:

— В её арсенале присутствовал ремень. Это, конечно, не приводило к тому, что я уезжал в больничку с сотрясением мозга. Но тоже оказало определённое влияние на формирование меня как человека. И вряд ли в лучшую сторону. Мне сложно проследить причинно-следственную связь между чертами моего характера и этим насилием. Но я её вижу, наверное, не столько в самооценке, сколько в своём отношении к женщинам, в котором отчётливо проявляется страх.

У меня есть сын, я его люблю, и не могу себе представить, что должно со мной происходить внутри, чтобы я его ударил ремнём.

Уже во взрослом возрасте я пытался понять и представить что происходило внутри в мамы, когда она давала мне ремня. Пытался представить, как поступали в детстве с ней (спойлер — в её семье всё было ещё хуже, поэтому я верю, что с насилием в отношении детей всё идет по убывающей).

А ещё я понял, почему важно читать классику. Читал в этом году впервые «Братьев Карамазовых». Там тема насилия по отношению к детям и порки в школе упоминается несколько раз. Например, когда прохожие мужики справлялись у шаловливого школьника, порют ли их еще в школе, и сильно сокрушались, когда узнавали что нет.

Это середина XIX века. Да, не факт, что Достоевский точно передавал ту реальность, но очевидно, что уже тогда в обществе шла дискуссия о том, нормально ли это — бить детей. А тут 90-е годы XX века — и такая фигня.

Ещё я думаю, что поколение моих родителей основной мерой успеха в воспитании детей видело такой показатель: «Ничего, зато вырос и выучился, чего-то добился». Но я бы предложил измерять успешность воспитания другими мерками:

какие отношения с родителями останутся у ребёнка во взрослом возрасте (свои я вряд ли назову близкими);
как у ребёнка дела с самооценкой?
способен ли он выстраивать здоровые собственные отношения с партнером?

* — имя рассказчика изменено